Гениальность простоты. 65 лет со дня рождения Владимира Крутова

Несмотря на то, что финиш его игровой карьеры оказался не самым удачным, а споры о том, был ли он «лучшим левым крайним нападающим отечественного хоккея всех времён», продолжаются, гениальность Владимира Крутова остается неоспоримой.

В истории отечественного хоккея было немало выдающихся крайних нападающих, каждый из которых уникален. Среди них Анатолий Фирсов, которым восхищался юный Вова Крутов, и Валерий Харламов, увидевший в нем родственную душу и успевший подарить свою дружбу. Сам Владимир был абсолютно равнодушен к любым рейтингам и сравнениям игроков разных эпох, считая это занятие бесполезным. Это не означало, что он не осознавал своей ценности. Скорее, его скептическое отношение к высокому месту в иерархии великих определялось глубокой скромностью – чертой, возможно, главной в его характере.

Возможно, ему недоставало безупречной логики Ларионова, изящества техники Макарова, абсолютной уверенности Фетисова или сокрушительной мощи Касатонова. Однако именно его рабоче-крестьянская сметка, голевое чутье, неудержимость и бесстрашие делали его абсолютно незаменимым элементом в практически идеальном механизме той знаменитой пятерки. Их игра часто приводила соперников если не в ужас, то как минимум в замешательство, а зрителей – почти всегда завораживала.

Конечно, говоря «Крутов», мы сразу вспоминаем всю тройку и даже всю пятерку – пожалуй, лучшую в истории мирового хоккея, и уж точно самую известную благодаря длительности и стабильности совместной игры на высочайшем уровне. Но Крутов блистал и до создания суперзвена – на юниорском, молодежном уровне, в национальной сборной и ЦСКА с разными партнерами. С Ларионовым они нашли общий язык еще в юниорской сборной, с Касатоновым вели за собой молодежную, а с Макаровым феерили на чемпионате мира весной 1981 года под руководством опытного Владимира Петрова. Таким образом, Крутов был вполне самодостаточным игроком еще до эпохи «великой пятерки». Но для такого системного тренера, как Виктор Тихонов, не существовало гениальных одиночек; Виктор Васильевич мыслил исключительно в категориях целостных звеньев и сочетаний.

Владимир вырос в обычной рабочей семье: отец – фрезеровщик, мать – повар в детском саду. На коньки встал в четыре года, в хоккейную секцию при стадионе «Метеор» пошел вслед за старшим братом Александром. Уже лет с десяти играл с ребятами на два-три года старше. Тренер Владилен Голубев передал его в школу ЦСКА, где его хоккейным образованием занимались Валерий Стельмахов и Юрий Чебарин. К середине 70-х в ЦСКА все понимали, что растет будущая звезда.

На юниорский чемпионат Европы 1978 года он отправился, имея за плечами лишь один матч в основе ЦСКА. Но в Финляндии он поразил всех, став лучшим бомбардиром турнира, где ему не было равных. Сборная под руководством Виталия Ерфилова тогда заняла второе место, уступив хозяевам. Пришлось брать реванш на молодежном чемпионате мира в Швеции, который сборная Виталия Давыдова выиграла. И снова это был турнир Крутова – лучшего бомбардира и лучшего нападающего. Приз самому ценному игроку тогда не вручался, но было очевидно, кто его заслуживает.

В 19 лет Крутов завершил молодежный этап карьеры блестящим выступлением на чемпионате мира в Хельсинки 1980 года, где победу сборной Юрия Морозова во многом предопределила его связка с Ларионовым. Они успешно ассистировали друг другу в матче с чехословаками, а в решающей встрече со шведами Крутов и сравнял счет, и забил победный гол. Он набрал 11 очков, как и Яри Курри, но забросил семь шайб – на три больше. Месяц спустя Владимир мог стать звездой олимпийского турнира в Лейк-Плэсиде. Его звено с Александром Мальцевым и Юрием Лебедевым выглядело прекрасно, вытащив очень тяжелый матч против финской сборной (у Крутова – гол при счете 1:2 и передача на победный гол Мальцева). Однако Тихонов верил в своих лидеров, а у них в решающем матче игра не пошла. Речь, конечно, о матче с американцами и их «чуде на льду».

После того «чуда» Крутов провел 11 матчей за сборную в одном звене с Михайловым и Харламовым, на Призе «Известий» играл в трех разных сочетаниях, в том числе с Макаровым и Жлуктовым. Перед чемпионатом мира 1981 года место центра занял красиво уходящий со сцены Петров.

Казалось, сама жизнь подсказывала Тихонову, из кого нужно собрать самый важный «пазл». Последним в ЦСКА появился Ларионов. Осенью 1981 года на Кубке европейских чемпионов они с Макаровым и Крутовым обрели новое качество, что было подтверждено на знаменитом Кубке Канады с фантастическим счетом 8:1 в пользу сборной СССР в финале. Пятый гол, забитый Крутовым (после гола Ларионова и хет-трика Шепелева), оказался самым эффектным в клипе, показанном в мае 2010 года на церемонии включения новых членов в Зал славы ИИХФ. Меньшинство, контратака, Крутов на замахе убирает Ги Ляфлёра – дальше дело техники. Конечно, Владимир Евгеньевич обошелся без комментариев к этому шедевру; он вообще промолчал на том торжественном мероприятии, будто спрашивая: «А что тут говорить?»

Он не любил бурно праздновать свои голы. В одном из редких интервью он сказал примерно следующее: «А что, слесарь, выточив деталь, тоже должен рвать спецовку на груди от радости?» Раскрыть Владимира Евгеньевича на какие-то откровения или истории «из прежних времен» удавалось немногим. Он просто не любил быть в центре внимания, а тем более пиариться. Его и в Зал славы ИИХФ включили последним из пятерки, но чтобы он по этому поводу посетовал? Он не был бы Крутовым, если бы такое случилось. Он всегда был абсолютно естественным во всех своих проявлениях. Партнеры это понимали и ценили. У каждого из них был свой норов, и во взаимоотношениях случалось всякое, но «Крут» с его простодушием, честностью, самоотдачей и не показной скромностью всегда был и оставался «Вовой», в какой-то мере объединяющим центром их игрового товарищества. Коренной москвич, в этой незаурядной и непростой компании Крутов был великим молчуном и классическим провинциалом – в самом лучшем смысле этого слова. Искренние болельщики тех времен интуитивно чувствовали в Крутове родственную душу: в работе ловок, в дружбе верен, слов на ветер не бросает. С таким можно было идти хоть в разведку, хоть куда угодно, где менее опасно, но более приятно.

Великий Николай Георгиевич Пучков говорил про свое поколение: «мы были простые, но не простенькие». Это относится и к Харламову, и к Крутову. Владимир корил себя за то, что полетел на Кубок Канады 1981 года вместо Харламова, потому что слишком быстро восстановился после сотрясения мозга. Зря он так думал, его вины в случившемся не было. Не он принимал это решение, дальше уже решала судьба.

«Напор и изящество», «рациональность и выдумка» – эти, казалось бы, несовместимые качества и составляли секрет таланта сильнейшего, по мнению Анатолия Тарасова, форварда нашего хоккея. Тарасов также особо отмечал затаенную печаль в глазах Крутова.

Того, чего Владимиру Крутову с избытком хватало на льду, часто недоставало в жизни. Его партнеры после потрясений рубежа 90-х, когда жизнь раскидала их по свету, с разной степенью успеха находили силы перестраиваться, приспосабливаясь к резко изменившимся обстоятельствам и подстраивая их под себя. Крутов меняться не хотел, да и, наверное, не мог. Его цельная натура вошла в противоречие с реалиями, и не случайно его игровая карьера пошла вниз одновременно с распадом страны.

В «Ванкувер» он прибыл осенью 1989 года после долгого процесса увольнения из армии и вынужденного летнего простоя. Он был абсолютно нетренирован, а от него требовалось не только играть на прежнем высочайшем уровне, но и принимать новые условия. Но дело в том, что великий Крутов, казалось бы, идеально созданный для НХЛ, органически не мог слепо следовать новому укладу жизни. Душой он оставался дома – в своей стране, в своей команде, со своими партнерами. Брайан Бёрк в своих мемуарах назвал Крутова «деревенщиной», в русском переводе это звучит еще резче – «колхозником». Но «колхозный хоккей» по Тарасову – это хоккей коллективный, а не примитивный. То, что Крутов не оправдал ожиданий в «Ванкувере» (статистика, увы, не соответствует его уровню), вовсе не означает, что виноват исключительно хоккеист. Просто в Канаде для него всё было чужим: от быта и языка до самой игры и обреченности тащить на себе очень среднюю команду. Да, Ларионов в том же Ванкувере адаптировался несравненно быстрее и лучше, но они были такими разными, и не должны были достигать успеха одинаково. Руководители «Ванкувера», разрывая контракт, прицепились к лишнему весу, не принимая во внимание особенности его телосложения (лишний вес был у него всегда, и сравнение с Винни-Пухом, принадлежащее Александру Нилину, вовсе не случайное), не говоря уже о его ментальности. Игровые проблемы проистекали из нежелания приспосабливаться или даже ломать себя, что было совершенно несвойственно Крутову. Упрекать Владимира Евгеньевича в недостатке амбиций и пробивной силы – всё равно, что упрекать птицу в неумении ползать. Он по-настоящему не смог вписаться в новые времена. Это чувствовалось, пусть и в меньшей степени, чем в Канаде, и в Швейцарии, и в Швеции. Хотя потерянными эти сезоны Крутов не считал – он достаточно много забивал и ассистировал, и мир повидал.

Казалось, что его лицо состоит из шрамов. На сердце их, наверное, было не меньше. Только знали о них немногие, разве что жена Нина и самые близкие люди. На те отметины, что на лице, можно было не обращать внимания. Те, что на сердце, свели Владимира Евгеньевича в могилу в 52 года. Вероятно, даже с проблемами со здоровьем он прожил бы намного дольше, если бы чувствовал себя достойно востребованным. Да, у него была работа, и игры в составе «Легенд хоккея», и круг общения, и семейный покой, но…

В последний год, как отмечали хорошо знавшие его люди, взгляд Крутова был особенно печальным. Или, может быть, им так просто казалось.